Есенин об Америке
С парохода, возвращаясь вместе с Айсидорой Дункан из Америки в Париж, Сергей Есенин пишет письмо своему другу - поэту-имажинисту Александру Кусикову.
"7 февраля 1923 года, Атлантический океан.
Милый Сандро!
Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоем с Изадорой... Об Америке
расскажу после. Дрянь ужаснейшая, внешне типом сплошное Баку...
Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про
Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не
было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь. Тошно мне, законному
сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное
отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу!
Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.
Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем и лижут
жопы, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на
которой можно всех собак вешать.
Слушай, душа моя! Ведь и раньше еще, там, в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не
предлагали нам присесть. А теперь - теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к
какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-
видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь.
...Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как я матерюсь. Значит,
больно и тошно.
Твой Сергей»
"7 февраля 1923 года, Атлантический океан.
Милый Сандро!
Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоем с Изадорой... Об Америке
расскажу после. Дрянь ужаснейшая, внешне типом сплошное Баку...
Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про
Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не
было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку или еще куда-нибудь. Тошно мне, законному
сыну российскому, в своем государстве пасынком быть. Надоело мне это блядское снисходительное
отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу!
Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.
Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка, теперь, когда там жмут руки тем и лижут
жопы, кого раньше расстреливали, теперь стало очевидно, что мы и были и будем той сволочью, на
которой можно всех собак вешать.
Слушай, душа моя! Ведь и раньше еще, там, в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не
предлагали нам присесть. А теперь - теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к
какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-
видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь.
...Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как я матерюсь. Значит,
больно и тошно.
Твой Сергей»